Вот история про Зайчика. Эта история с самого начала обещает быть очень понятной.
Перед нами ряд натуральных чисел в бесспорной последова­тельности:

«Раз, два, три, четыре, пять...»

Тут нечего возразить. Начало обнадеживает:сразу видно, что рассказчик - человек без опасных, так сказать, отклонений, за не­го можно быть спокойным. В самом деле, «Раз, два, три, четыре, пять...» - серьезная заявка: это заявка на то, что все последую­щие события будут поведаны лицом, любящим точность и находя­щим вкус в стройном изложении фактов. Не надо, дескать, пугать­ся:нить повествования в надежных руках.

Итак:

«Раз, два, три, четыре, пять,
Вышел Зайчик погулять...»

Что ж, очень мило - и никаких претензий: вышел так вышел, по­гулять так погулять.
Впрочем, «погулять»ему, со всей очевидностью, не удалось -удалось только «выйти», поскольку тут же, без предупреждения, откуда, что называется, ни возьмись появляется Охотник.Эта ин­формация вводится немножко резко:

«Вдруг Охотник выбегает,
Прямо в Зайчика стреляет!»

Выбегает,значит, как сумасшедший, и ни с того ни с сего стре­ляет! Видимо, сидел подкарауливал Зайчика (к Зайчику сразу же появляется сострадание) и потом выстрелил прямо внего. «Пря­мо» - очень важное слово, запомним его. То есть выстрел, как гово­рится,в упор, наповал.
Надеяться не на что, о чем так и сообщается:

«Пиф-паф, ой-ой-ой, Умирает Зайчик мой».

...Чего и следовало ожидать. Мы застаем мучения Зайчика, так сказать, в процессе: пока он умирает, но непременно умрет, ибо в него стреляли прямо! И сострадание наше растет - вместе с состра­данием рассказчика, который, увлекшись, даже называет Зайчика своим (ср.: «умирает Зайчикмой»). Кстати, это единственный случай интимизации повествования, то есть любовного приближения пове­ствователя к предмету повествования. Но тут-то логика - столь безу­пречная до сих пор - и начинает хромать, причем хромать внезапно и очень ощутимо, поскольку нам без всякого перехода докладывают:

«Привезли его в больницу...»

И дело даже не в том, что зайцев не возят в больницы - такое утверждение было бы с нашей стороны форменной придиркой: пе­ред нами ведь все-таки художественное произведение! - дело в том, что совершенно непонятно,кто эти они, которые стоят за словом «привезли», употребленным во множественном числе, и от­куда они взялись там, где «гулял» Зайчик, а также «выбегал»и «стрелял» Охотник. До настоящего момента нам о них ничего не сообщалось,словно бы их и не было вовсе.
Оказывается, были. Оказывается, молча наблюдали за происходившей в лесу трагедией. Наблюдали - и не вмешивались. А потом повезли умирающего Зайчика в больницу - лицемеры!Показное эдакое сострадание... Причем из лесу в больницу повезли, за три-девять, как бы это сказать, земель. И долго, наверное,везли...
А Зайчика уже невыносимо просто жалко. Сумеют ли его спасти? Или всего-навсего констатируют факт смерти - и дело с концом? Но тут-то вот события как раз и приобретают самый неожиданный оборот, заставляющий усомниться в правдивости рассказчика и, может быть, даже в его - грубо говоря - вменяемости, Смотрите сами:

«Привезли его в больницу,
Он украл там рукавицу...»

В высшей степени странная для умирающего форма поведения. Существо, которое уже почти на том свете, крадет, причем крадет не что-нибудь, в чем оно остро нуждалось бы в данный момент (на­пример, ампулу с новокаином, который прекратил бы боли!), а... дико даже представить себе это! -ру-ка-ви-цу! Во-первых, абсолютно неясно, почему больница оказывается местом, где наличест­вуют рукавицы, - не котельная все-таки! А во-вторых, прямо-таки изумляет то обстоятельство, что в столь критической ситуации Зай­чик внезапно начинает испытывать такую острую потребность в предмете, отнюдь и отнюдь не отвечающем ситуации. Рукавицу,к тому же только одну! Невероятно.
Этот акт первой кражи тревожит. Тревожит и несколько, мы бы сказали, подрывает авторитет Зайчика, которого мы вроде как уже успели полюбить и тут же похоронить. Получается, Зайчик не впол­не таков, каким мы его себе представляли. Он вор! Впрочем, очень может быть, что мы имеем дело с какой-нибудь роковой случайно­стью, которая незамедлительно даст о себе знать: Зайчик,напри­мер, пребывает в бреду и не отвечает за свои действия...
Ничего подобного. Ситуация не проясняется,и к разговору об украденной рукавице мы больше не вернемся. Факт совершен. Прискорбно.А повествование продолжается:

«Привезли его в палатку...»

Что же, стало быть, из больницы увезли и привезли в некую «палатку». Не в палату - больничную, а в «палатку» - туристичес­кую, скорее всего: сомнительно все-таки, чтобы повествователь с помощью уменьшительного суффикса столь некстати намекал на убогость нашего больничного быта или испытывал особую неж­ность к больничным палатам! Оставим этот странный суффикс на совести рассказчика. Тут гораздо непонятнее другое: на каком ос­новании Зайчика из больницы увезли. В больницу ведь не для того привозят, чтобы дать возможность украсть рукавицу.
И потом, почему вообще такой необычный маршрут: из больницы в туристическую палатку, на лоно, извините за выражение, природы?
Есть, между прочим, и еще одна несообразность:чего это уми­рающего - пусть даже укравшего рукавицу! - Зайчика возят туда-сюда?Насчет больницы вопросов не было, но вот злополучная эта «палатка»!..
Объяснить только что упомянутые странности мало кто возь­мется. Никто, пожалуй, не возьмется - особенно когда узнает о дальнейших событиях, которые развиваются с головокружи­тельной быстротой:

«Он украл там шоколадку...»

Палатка, значит, была торговая, что-то вроде автолавки. Впро­чем, это уже никому не важно. Важнее другое: действия почти по­койного Зайчика (которого отныне начинает хотеться называть Зайцем, поскольку симпатии к нему едва ли не безвозвратно утра­чены) приобретают устрашающую регулярность.Заяц ворует все, что плохо лежит. Он клептоман. Впрочем, и это не самое важное! А самое важное то, что Заяц, со всей очевидностью, не умирает. Но ведь Охотник стрелял прямо в него! И нам было сказано, что от этого выстрела наповал Заяц незамедлительно начал умирать! По­хоже, нас дезинформировали или, во всяком случае, недоинформировали по вопросу о поразительной живучести безобразного этого Зайца... И уж совсем невозможно взять в толк, почему кражи свои живой и здоровый как бык Заяц совершает при полном попу­стительстве окружающих! Они явно сквозь пальцы смотрят на его проделки. Может быть, они все еще заблуждаются, считая состоя­ние Зайца критическим? Но ведь факты же вопиют!
Вот тут и становится окончательно понятно: Заяц - симулянт. Он воспользовался случайным выстрелом случайного Охотника (помните: «Вдруг Охотник выбегает...») в корыстных целях: чтобы безнаказанно тащить отовсюду что ни попадя. Экий отвратитель­ный тип!И как только мы могли испытывать к нему сочувствие?
А попустительство окружающих продолжается:

«Привезли его домой...»


Оставим в стороне вопрос о том, почему «домой» (а не, допус­тим, в тюрьму, что логичнее!), - пусть даже эта «доставка на дом» сама по себе кажется просто кощунством, - прочтем лучше послед­нюю строку данного безумного сочинения:

«Оказался он живой!»

Ничего себе «оказался»! Он уже раньше «живой» оказался. Он был живой все это время: и когда умирал, икогда крал. Тогда-а-а уже не было никаких сомнений: мертвые не крадут.
А интересно, этим вот сведением, что«оказался он живой», от нас-то чего добиваются? Чтобы мы почувствовали облегчение или, не дай Бог, радость за «Зайчика»? Да пропади он пропадом,аморальный этот Заяц, вор и симулянт! Лучше бы он умер там, где «вышел погулять», -тогда мы не испытали бы такого жестокого разочарования...
Конечно, история могла бы иметь и другой конец: дескать при­везли его в больницу, вылечили, он вышел оттуда как новенький отправился в лес, затаился в кустах и загрыз случайного охотни­ка...даже двух или трех охотников.
Но такой конец тоже какой-то странный.